Введение. Центральная Азия (далее - ЦАР) относится к числу регионов, где природно-ресурсный фактор напрямую влияет на параметры безопасности. Бассейны Амударьи и Сырдарьи обеспечивают жизнедеятельность всех государств Центральной Азии.

Суммарный годовой сток бассейнов рек Амударья и Сырдарья в 2024 г. составил 108,24 км³, при этом суммарное водопотребление региона достигает 120-130 млрд.м³ ежегодно [1]. Более 80% воды расходуется в аграрном секторе, при этом из-за изношенности оросительных систем теряется до половины объема. С 1960-х годов, площадь ледников Тянь-Шаня и Памира сократилась на 25-30%, а к 2050 году прогнозируется сокращение ледникового питания рек на 10-15% [2].

Таким образом, водный ресурс постепенно трансформируется из экономической категории в фактор стратегической уязвимости. Эта трансформация требует анализа причин региональной напряженности и оценки военно-стратегических рисков.

Постановка проблемы. Ключевым источником нестабильности является ассиметрия распределения водных ресурсов: до 80% стока формируется на территории Кыргызстана и Таджикистана, тогда как основные потребители расположены в Узбекистане, Казахстане и Туркменистане. В условиях климатического давления и демографического роста (население превышает 75 миллионов человек), эта диспропорция усиливает конкуренцию за доступ к воде и создает потенциал межгосударственных конфликтов.

Гидродефицит приобретает системный характер и требует комплексного анализа не только с экологической, но и с военно-стратегической точки зрения, включая прогнозирование возможных сценариев эскалации.

Основная часть. Целью исследования является комплексная оценка влияния гидродефицита на военно-стратегическую стабильность Центральной Азии и прогноз возможных сценариев межгосударственных конфликтов, связанных с водными ресурсами.

Для достижения цели выделены три задачи:

1. Проанализировать распределение водных ресурсов, включая сток рек Амударья и Сырдарья, водопотребление и ледниковое питание, а также выявить зависимость региональной безопасности от этих факторов;

2. Исследовать влияние гидроэнергетических объектов (Рогунская ГЭС, Токтогульский каскад, канал Кош-Тепа) и вооруженных инцидентов на военно-стратегическую динамику региона;

3. Оценить военно-стратегический баланс региональных и внешних акторов, разработать вероятные сценарии конфликтов и определить пути снижения рисков через межгосударственное сотрудничество и модернизацию инфраструктуры.

Материалы и методы исследования. Материалами исследования послужили открытые источники по водным ресурсам ЦАР, сведения о гидроузлах региона, анализ публикаций о вооруженных инцидентах на кыргызско-таджикской границе и доступные тексты национальных военных доктрин.

Методы исследования представляют количественный, качественный  анализ с использованием системного подхода и сценарного моделирования вероятных конфликтов, связанных с гидродефицитом.

Результаты исследования и обсуждение. Межгосударственное распределение воды фиксируется в протоколах Межгосударственной координационной водохозяйственной комиссии, по состоянию на февраль  2026 года состоялось 92 заседания, из них в Казахстане 28 заседаний (рис.1) [3].

Рисунок 1 - Заседания МКВК Центральной Азии

По итогам 91 заседания 2025г. в Ашхабаде Государственной комиссии по координации водного хозяйства Центральной Азии, на 2025-2026 гг. был согласован порядок использования водных ресурсов в межвегетационный период.

По Амударье общий лимит водозабора с октября 2025 года по октябрь 2026 года установлен на уровне около 55,4 млрд.м³ (рис.2). По Сырдарье общий лимит водозабора в вегетационный период составляет 4,219 млрд.м³. Для Аральского моря и дельты Амударьи установлен отдельный объём — 4,2 млрд.м³  (рис.3) [4].

Рисунок 2 - Лимиты водозаборов по бассейну реки Амударьи на межвегетационный период 2025-2026 гг.

Рисунок 3 - Лимиты водозаборов по бассейну реки Сырдарьи на межвегетационный период 2025-2026 гг.

Однако, фактические показатели нередко оказываются ниже плановых – в отдельные годы до низовьев доходит лишь 60-70% прогнозируемого объема. Это создает основу для политических претензий и взаимных обвинений в нарушении квот и оказывает прямое влияние на военно-политическую динамику региона. Учитывая, что доктринальные положения стран региона фиксируют водную инфраструктуру как стратегический объект и элемент критической безопасности, возникает необходимость прогнозировать военно-стратегические последствия гидродефицита.

Прежде всего, в региональной системе безопасности выделяются государства верхнего и нижнего течения трансграничных рек.

Кыргызстан и Таджикистан формируют до 80% стока Амударьи и Сырдарьи. Их стратегическая задача заключается в использовании водного ресурса для выработки электроэнергии и обеспечения энергетической автономии. В этом контексте особое значение приобретает Рогунская ГЭС проектной мощностью 3600 МВт и объемом водохранилища 13,3 м³, способная существенно регулировать сезонный режим стока. Кыргызстан опирается на Токтогульский каскад (около 1200 МВт установленной мощности), который также влияет на распределение воды в бассейне Сырдарьи.

В противоположность им – Узбекистан, Казахстан и Туркменистан зависят от стабильного летнего водоснабжения. Туркменистан критически зависит от Каракумского канала, протяженностью более 1300 км. Таким образом, изменение гидрологического режима напрямую затрагивает продовольственную и социальную стабильность этих стран, что в конечном итоге имеет высокую вероятность военно-политического дисбаланса.

Дополнительное измерение формируют внешние акторы.

Россия сохраняет военно-политическое присутствие  через механизмы ОДКБ и 201-ю военную базу в Таджикистане - крупнейший сухопутный военный объект РФ за рубежом, дислоцированный в Душанбе - Кулябе и Курган-Тюбе. Сформирована в 2004-2005 гг. для обеспечения безопасности в ЦАР и оснащена современной бронетехникой, авиацией (Айни) и комплексами С-300 [5].

Китай активно инвестирует в инфраструктуру и энергетические проекты региона в рамках инициативы «Пояс и путь» с общим объемом прямых иностранных инвестиций (ПИИ) около $ 36 млрд. (2025г.).  Основные вложения (более 90 %) направлены в Казахстан, Узбекистан и Туркменистан, и охватывает модернизацию газопроводов, ветро-солнечных электростанций и транспортных логистических узлов [6].

Афганистан реализует канал Кош-Тепа, длина которого составляет 285 км, ширина 100м, глубина 8 м, способный ежегодно изымать до 8-10 км³ воды из Амударьи (до 15-20% ее среднегодового стока), что создает риски дефицита воды для Узбекистана и Туркменистана [7].

Тем самым, водная проблематика выходит за рамки регионального спора и приобретает геополитический характер.

Однако понимание интересов сторон недостаточно без анализа реального соотношения сил. Военный баланс в регионе характеризуется относительным паритетом при различии качественных характеристик вооруженных сил.

Согласно рейтингу стран по военной мощи Global Firepower (GFP)  на 2026 год, Узбекистан (53 место) стал лидером по военной мощи в Центральной Азии, обогнав Казахстан (58 место), Туркменистан (78-е), Таджикистан (100-е), Кыргызстан (109-е) [8]. Многолетняя динамика показывает, что именно Узбекистан демонстрирует наиболее устойчивый рост военного потенциала, тогда как Казахстан по большей части удерживает достигнутый уровень. Туркменистан, Таджикистан и Кыргызстан значительно отстают и находятся во второй половине мирового рейтинга. Это формирует региональную модель, при которой реальный военный баланс сосредоточен в руках двух государств, а остальные играют вспомогательную и локальную роль.

Переходя к прогнозированию военно-стратегической динамики Центральной Азии, необходимо учитывать, что водный фактор действует не изолированно, а в системе пересекающихся интересов внутренних и внешних акторов. Следовательно, анализ должен последовательно учитывать структуру участников, баланс военных потенциалов, вероятные формы конфликта и итоговую оценку вероятности их реализации.

Исходя из структуры интересов и военного потенциала, возможны несколько форм развития конфликта:

1. Наиболее вероятной остается локальная приграничная эскалация, спровоцированная нарушением водораспределительных квот в период вегетации либо спором вокруг конкретного гидроузла. Подобный конфликт, как правило, ограничивается несколькими сутками, сопровождается применением артиллерии и БПЛА и завершается дипломатическим вмешательством;

2. Более серьезный вариант предполагает инфраструктурный конфликт средней интенсивности. Его триггером может стать сочетание засушливого цикла (сокращение стока на 10-15%) и ввода в эксплуатацию крупного гидрообъекта либо изменения водного баланса вследствие функционирования канала Кош-Тепа. В таком случае возможны удары по гидротехнической инфраструктуре, кибератаки на системы управления ГЭС и транспортные блокировки.  Продолжительность конфликта может составлять несколько недель, а последствия – выражаться в перебоях энергоснабжения и гуманитарной нестабильности;

3. Наименее вероятной, но стратегически наиболее опасной представляется региональная эскалация с вовлечением внешних акторов. Она возможна при одновременном сокращении водных ресурсов, внутренней политической дестабилизации и активизации геополитической конкуренции. В этом случае вероятно усиление военного присутствия внешних держав, формирование коалиций и применение гибридных инструментов давления.

Заключение. Проведенный анализ подтверждает, что гидродефицит в Центральной Азии является не только экологической, но и системной военно-стратегической проблемой. Статистические данные о водопотреблении, конкретные вооруженные столкновения и положения национальных доктрин свидетельствуют о том,  что водная инфраструктура постепенно включается в сферу национальной безопасности и оборонного планирования.

Прогноз показывает, что до 2035 года доминировать будут локальные конфликты низкой интенсивности, однако климатическое сокращение стока на 10-15 %, рост населения и масштабное развитие гидроинфраструктуры повышают вероятность конфликтов средней интенсивности и региональной эскалации.

Таким образом, водный фактор Центральной Азии способен одновременно выступать как катализатор военной напряженности и, при эффективном межгосударственном сотрудничестве, как инструмент стратегической стабилизации.